Отворот от парня

Война польских коммунистов против Польши

Бывший президент Польши и лауреат Нобелевской премии Лех Валенса. «Солидарность» — так назывался профсоюз, созданный польскими рабочими и подпольной демократической оппозицией в 1980 году, который возглавил Лех Валенса. Фото: Nicolas Asfouri/AFP/Getty Images«Я находился на дежурстве в здании регионального отделения «Солидарности». До полуночи. в здание вошел отряд. Я не могу сказать, какого рода отряд — на них была боевая экипировка, шлемы, маски. Я попытался спрятаться. в кабинете председателя, но там была стеклянная дверь. Через 30 секунд, может быть через минуту, я увидел сквозь дверь военный сапог. Дверь разбили».

«Они без сложностей захватили офис. Они захватывали этаж за этажом. Они перерубили телефонные кабели топорами и сорвали их со стен. Казалось, они были полны решимости». Это воспоминания Ежи Новацки, активиста «Солидарности» 1980-х годов, показанные в польском документальном фильме «Декрет».

Этот инцидент произошел холодной зимой в Польше 25 лет назад. Подобные военные действия этой ночью прошли по всей стране, ознаменовав начало войны.

13 декабря 1981 года в 6 утра польский генерал Ярузельский, лидер Польской коммунистической партии и премьер-министр Польши, объявил о введении военного положения в своем обращении, транслируемом из телестудии, расположенной в военных бараках. Но против кого была эта война? Разве в страну вторгся враг? Ответ был: нет. Польская коммунистическая партия объявила войну своему собственному народу.

«Солидарность» — профсоюз, созданный польскими рабочими и подпольной демократической оппозицией в 1980 году, который возглавил Лех Валенса. Это была первая организация в коммунистическом блоке, независимая от коммунистических партий и правительства. «Солидарность» дала польскому народу, лишенному основных прав, надежду на освобождение и крайне напугала руководителей коммунистической партии. Коммунистическая партия пришла к власти не через демократические выборы, она захватила власть при помощи военной силы.

Чтобы удержать власть, коммунисты не останавливались ни перед чем. Кроме введения военного положения, генералом Ярузельским было прекращено вещание большинством СМИ, телефоны были отключены, собрания и демонстрации — запрещены, деятельность профсоюзов и других организаций — приостановлена, государственные предприятия — милитаризированы. Людям запретили менять место жительство и покупать топливо для личных транспортных средств. Помимо других ограничений был введен комендантский час.

Около 5 000 членов «Солидарности», оппозиционеров и интеллектуалов были помещены в 49 лагерей для интернированных. Со времени введения военного положения и до 1989 года коммунистами было убито примерно 100 человек, не считая тех, кто умер потому, что не получил вовремя медицинскую помощь из-за отключенных телефонов.

Жители Варшавы, которые в это время учились в средней школе, вспоминают, как они в знак протеста против коммунистического угнетения на отворотах школьной формы носили электронные резисторы как булавки. За это они подвергались нападкам со стороны учителей, так как большинство из них были членами компартии.

Невзирая на эти беспощадные притеснения, польский народ не утратил надежду и старался не сотрудничать с коммунистическими угнетателями. Жители Варшавы также вспоминают, что в первую годовщину введения военного положения были выставлены военные патрули, чтобы предотвратить и подавить возможные протесты. Многие солдаты не хотели выполнять приказы коммунистов и преследовать невинных людей. Вместо патрулирования улиц они прятались за воротами больших зданий. Если бы это раскрылось, они бы подверглись строгому наказанию за свой акт человечности.

Теперь «военное положение» уже история, Польша на протяжении 17 лет является демократической страной. Мы являемся свидетелями постоянных усилий поляков по искоренению пережитков коммунизма во всех сферах жизни.

Польский президент Лех Качиньский, который был среди задержанных оппозиционеров во время военного положения, выступая на церемонии, посвященной 25-летию этого трагического события, заявил, что введение военного положения было незаконным и является наказуемым даже согласно действовавшему тогда коммунистическому законодательству. По мнению президента Качиньского, ответственных за введение военного положения следует привлечь к суду, и они, по крайней мере, должны быть лишены своих почетных званий.

История не прощает тех, кто предает свой народ ради личных выгод. Польский народ верит, что справедливость восторжествует.

Версия на английском The Epoch Times

Источник:
Война польских коммунистов против Польши
Бывший президент Польши и лауреат Нобелевской премии Лех Валенса. «Солидарность» — так назывался профсоюз, созданный польскими рабочими и подпольной демократической оппозицией в 1980 году, который во
http://www.epochtimes.ru/content/view/8569/73/

Далевое глядельце

Знаменитых горщиков по нашим местам немало бывало. Случались и такие, что по-настоящему ученые люди, академики их профессорами величали и не в шутку дивились, как они тонко горы узнали, даром что неграмотные.

Дело, понятно, не простое, — не ягодку с куста сорвать. Не зря одного такого прозвали Тяжелой Котомкой. Немало он всякого камня на своей спине перетаскал. А сколько было похожено, сколь породы перекайлено да переворочено, — это и сосчитать нельзя.

Только и то сказать, этот горщик — Тяжелая-то Котомка, — не из первых был. Сам у кого-то учился, кто-то его натолкнул и на дорогу поставил. В Мурзинке будто эта зацепка случилась.

По нынешним временам про Мурзинку мало слышно, а раньше не так было. Слободой она считалась. От нее и другие селенья пошли, а сама она, сказывают, в Ермакову пору обосновалась, — вроде крепости по тем временам. Не раз ее сжигали да разоряли. Да ведь русский корень! Разве его кто вырвать может, коли он за землю ухватился. Мало того, что отстроится слобода, а еще во все стороны деревни выдвинет, вроде, сказать, заслонов.

Другая отличка Мурзинской слободы в том, что около нее нашли первое в нашем государстве цветное каменье. Нашел-то камни Тумашев, в государеву казну представил и награду получил. Так по письменности значится, а на деле, может, кто из слободских Тумашеву место показал. Ну, это дело давнее, никому толком не ведомо, одно ясно, что с Мурзинки у нас и началась охота за веселыми галечками, — каменное горе али каменная радость. Это уж кому как любо называй.

Ремесло-то это поисковое совсем особое. Конечно, каждый норовит на камешках кусок хлеба заработать. Только есть меж поисковиков и такие, что ни за какие деньги не отдадут камешок, который им полюбится. Вроде и ни к чему им, а до смерти хранят.

— С ним, — говорят, — жить веселее.

Ну, а корысти тут и вовсе без числа. Потому около камешков в одночасье человек разбогатеть может. Таких скоробогатиков и набралось порядком в самой Мурзинке и по деревням, близ коих добыча велась. На перекупке больше наживались. Главное тут было угадать в сыром камне его настоящую цену.

Горщик, которого потом Тяжелой Котомкой прозвали, в те годы парнишкой был. Родом он то ли из Колташей, то ли из Черемисской, неподалеку от Мурзинки. Рос в сиротстве со своей бабушкой. Старушка старательная, без дела не сидела, только ведь старушечьим ремеслом — пряжей да вязаньем — не больно прокормишься. Парнишке и пришлось с малых лет кусок добывать. По сиротскому положению, ясное дело, не приходится работу выбирать: что случится, то и делал. Подпаском бывал, у богатых мужиков в работниках жил, на поденные работы хаживал. И звали его в ту пору Трошей Легоньким.

Раз Троша попал на каменные работы в горе, и оказалось, что парнишка на редкость приметливый на породу. Увидит где пласты и говорит: «А я этакое же видал в том-то месте». Проверят — правильно. И в сыром камне живо наловчился разбираться. Через малое число годов старые старатели стали спрашивать:

— Погляди, Троша, камешок. Сколько, по-твоему, он стоит?

Так этот Троша Легонький и прижился в артели по каменному делу, только в Мурзинке ему ни разу бывать не приходилось. А там тоже приметили Трошу. Приметил самоглавный тамошний богатей. Он, видишь, больше всех на перекупке раздулся, а остарел, плохо видеть стал — оплошка в покупке дошла. Он и придумал:

— Возьму-ка я этого Легонького к себе в дом да для верности женю на Аниске, а то вовсе изболталась девка, сладу с ней нет.

Дочь-то у него, и верно, полудурье была, да и не вовсе. В порядке себя держала. Ни один добрый парень из своих мурзинских никогда бы на такой не женился. Вот и стали подманивать со стороны.

У богатых, известно, пособников всегда много. Эти поддужные и давай напевать Троше про невесту:

— Краля писаная! С одного боку тепло, с другого того лучше. Характеру веселого, и одна разъединая дочь. По времени полным хозяином станешь. А ведь дом-то какой? По всей округе на славе!

Бабушке трошиной, видно, надоело всю жизнь в бедности колотиться, она и поддакнула:

У Троши по этой части настоящей думки не было, он и говорит:

— Раз пришла пора жениться, надо невест глядеть.

Поддужные радехоньки, что парень этак легонько на приманку пошел, поторапливают:

— Тогда и тянуть с этим нечего. В воскресенье приезжай с бабушкой. Смотрины устроим, как полагается. Об одежде да справе не беспокой себя. Там знают, что из сиротского положения ты. Взыску не будет.

Уговорились так-то. Сказали Троше, в котором доме ему сперва остановиться надо, и уехали. Как пришло воскресенье, Троша оделся почище да утречком пораньше и пошел в Мурзинку, а бабушка отказалась:

— Еще испугаются меня, старухи, и тебе доли не будет! В самоцветах разбирать научился, неуж невесту не разглядишь?

Трошу в те годы не зря Легоньким звали. Он живо дошагал до Мурзинки. Нашел там дом, в котором ему остановиться велели. Там, конечно, приветили, чайком попоили и говорят:

— Отдохни покамест, потому смотрины вечером будут. Парень про то не подумал, что тут какая уловка есть, а только отдыхать ему не захотелось. «Пойду, — думает,- погляжу Мурзинку».

Камешки тогда по многим деревням добывали. В Южаковой там, в Сизиковой, по всей речке Амбарке, а все-таки Мурзинка заглавное место была. Тут и самые большие каменные богатеи жили и старателей много считалось.

В числе прочих старателей был Яша Кочеток. Груздок, как говорится, из маленьких, а ядреный, глядел весело, говорил бойко и при случае постоять за себя мог. От выпивки тоже не чурался. Прямо сказать, этим боком хоть и не поворачивай, не тем будь помянут покойна головушка. В одном у него строгая мера была: ни пьяный, ни трезвый своего заветного из рук не выпустит. А повадку имел такую: все камешки, какие добудет, на три доли делил: едовую, гулевую и душевную. В душевную, конечно, самая малость попадала, зато камень редкостный. Деньги, которые за едовую долю получал, все до копейки жене отдавал и больше в них не вязался: «Хозяйствуй, как умеешь!» Гулевые деньги себе забирал, а душевную долю никому не продавал и показывать не любил.

— Душа — не рубаха, что ее выворачивать! Под худой глаз попадет, так еще пятно останется, а мне охота ее в чистоте держать. Да и по делу это требуется.

Начнут спрашивать, какое такое дело, а он в отворот:

— Душевное дело — каменному родня. Тоже в крепком занорыше сидит. К нему подобраться не столь просто, как табаку на трубочку попросить.

Одним словом, чудаковатый мужичок.

Про него Троша дома слыхал, и про то ему было ведомо, что в Мурзинке чуть не через дом старатели жили. Троша и залюбопытствовал: не удастся ли с кем поговорить, как у них тут с камешками, не нашли ли чего новенького. Троша и пошел разгуляться, людей поглядеть, себя показать. Видит, в одном месте на бревнах народу многонько сидит, о чем-то разговаривают. Он и подошел послушать.

Как раз оказались старатели и разговаривали о своем деле. Жаловались больше, что время скупое подошло: на Ватихе давно доброго занорыша не находили, на Тальяне да и по другим ямам тоже большой удачи не было. Разговор не бойко шел. Все к тому клонился — выпить бы по случаю праздника, да денег нет.

Тут видит Троша: подходит еще какой-то новый человек. Один из старателей и говорит:

— Вон Яша Кочеток идет. Поднести, поди, не поднесет, а всех расшевелит да еще спор заведет.

— Без того не обойдется, — поддакнул другой, а сам навстречу Якову давай наговаривать: — Как, Яков Кирьяныч, живешь-поживаешь со вчерашнего дня? Что по хозяйству? Не окривел ли петушок, здорова ли кошечка? Как сам спал-почивал, какой легкий сон видел?

— Да ничего, — отвечает, — все по-хорошему. Петух заказывал тебе по-суседски поклончик, а кошка жалуется: больно много сосед мышей развел — справиться сил нет. А сон, и точно, занятный видел. Будто в Сизиковой бог по дворам с казной ходил, всех уговаривал: «Берите, мужики, кому сколько надо. Без отдачи! Лучше, поди-ка, это, чем полтинничные аметистишки по одному из горы выковыривать».

— Ну и что? — засмеялись старатели.

— Отказались мужики. «Что ты, — говорят, — боже, куда это гоже, чтоб незаробленяое брать! Непривычны мы к этому». Так и не сошлось у них.

— Сказать просто, коли язык не присох. Тут который сперва-то с Кочетком заговорил, -он, видно, маленько в обиде за петуший поклон оказался, — он и ввернул словцо в задор:

— И понять не хитро, что у тебя всегда одно пустобайство.

Кочеток к этому и привязался:

— По себе, видно, судишь! Неуж все на даровщину польстятся? За кого ты людей считаешь? К барышникам приравнял! Совесть-то, поди, не у всякого застыла.

— Не пойду! Пускай свой самоцвет кому другому сбывает, а мне с любой придачей не надо!

Поспорили этак старатели, посудачили, к тому пришли: нет копейки надежнее той, коя потом полита. Кабы только этих копеек побольше да без барышников! Известно, трудовики по трудовому и вывели. Меж тем темненько уж стало. Спор давно на мирную беседу повернул. Один Кочеток не унимается.

— Это, — кричит, — разговор один! А помани кого боговой казной либо камешком в тысчонку-две ростом, всяк руки протянет!

— Ты откажешься? Сам, небось, заветное хранишь, продешевить боишься!

Кочеток от этого слова весь задор потерял и говорит совсем по- другому:

— Насчет моего заветного ты напрасное слово молвил. Берегу не для корысти, а для душевной радости. Поглядишь на эту красоту — и ровно весной запахнет. А что правда, то правда: подвернись случай с богатым камешком — не откажусь. Крышу вон мне давно перекрыть надо, ребятишки разуты-раздеты. Да мало ли забот!

Другой старатель подхватил:

— А я бы лошадку завел. Гнеденькую! Как у Самохина. Пускай не задается!

-Мне баню поставить — первое дело, — отозвался еще один.

За ним остальные про свое сказали. Оказалось, у каждого думка к большому фарту припасена.

Кочеток на это и говорит:

— Вот видите: у каждого своя корысть есть. Это- и мешает нам найти дорогу к далевому глядельцу.

Старатели на это руками замахали и один по одному расходиться стали, а сами ворчат:

— Заладила сорока Якова одно про всякого! Далось ему это далевое глядельце!

— Слыхали мы эту стариковскую побаску, да ни к чему она!

— Что ее, гору-то, насквозь проглядывать! Тамошнего богатства все едино себе не заберешь. Только себя растравишь!

— Куда нам на даля глядеть! Хоть бы под ногами видеть, чтоб нос не разбить.

Разошлись все. Пошел и Кочеток домой, а Троша с ним рядом. Дорогой Яша спрашивает у парня: чей да откуда, каким случаем в Мурзинку попал, какие камешки находить случалось, по каким местам да приметам. Троша все отвечает толково и без утайки, потом и сам спрашивает:

— Дядя Яков, о каком ты далевом глядельце поминал и почему это старателям не любо показалось?

Яков видит: парень молодой, к камешкам приверженность имеет и спрашивает не для пустого разговору, доверился ему и рассказал:

— Сказывали наши старики, что в здешних горах глядельце есть. Там все пласты горы сходятся. А далевым оно потому зовется, что каждый пласт, будь то железная руда али золото, уголь али медь, дикарь-камень али дорогой самоцвет, насквозь видно. Все спуски, подъемы, все выходы и веточки заприметить можно на многие версты. Глядельце это не снаружи, а в самой горе. Добраться до него человеку нельзя, а видеть можно.

— А через терпеливый камешок.

— Это еще какой? — спрашивает Троша

— Тут, видишь, штука какая, — объясняет Кочеток, — глядельце открывается только тому, кто себе выгоды не ждет, а хочет посмотреть красоту горы и народу сказать, что где полезное лежит. А как узнаешь, что человек о своем не думает? Вот и положено испытание: найдешь камешок, который тебе больше других приглянется, и храни его. Не продавай, не меняй и даже в мыслях не прикидывай, сколько за него получить можно. Через такой камешок и увидишь далевое глядельце. Как к глазу тебе его поднесут. Не сразу, понятно, такой камешок тебе в руки придет. Не один, может, десяток накопить придется, Терпенье тут требуется. Потому камень и зовется терпеливым. А какой он, этот камешок, цветом — голубой ли, зеленый, малиновый ли красный — это неведомо. Одно помнить надо, чтоб его какой своей корыстью не замутить.

— Почему старателям не любо слышать разговор об этом? По моему понятию, тут вот что выходит: трудовому человеку, ежели он не хитник, не барышник, охота, поди, поглядеть на красоту горы, а всяк лезет в яму с какой-нибудь своей думкой. Слышал вон разговор: кому лошадь нужна, кому баня, кого другая нужда одолевает. Ну, и досадуют, что им даже думка о далевом глядельце заказана.

Тут Кочеток вовсе доверился парню и рассказал:

— У меня вон есть терпеливые камешки, да не действуют. Замутил, видно, их своими заботами о том, о другом. Ты парень молодой и камешкам приверженный, вот и запомни этот разговор. Может, тебе и посчастливит — увидишь далевое глядельце.

— Ладно, — отвечает, — не забуду твои слова.

В этих разговорах они подошли к кочетковой избушке. Троша тогда и попросил:

— Нельзя ли, дядя Яков, у тебя переночевать? Больно мне неохота к этим богатеевым хвостам ворочаться, а итти домой в потемках несподручно.

— Что ж, — говорит Яков, — время летнее, в сенцах места хватит, а помягче хочешь, ступай на сеновал. Сена хоть и нелишка, а все-таки есть.

Это вот самое тут и случилось: приглянулась Троите Легонькому кочеткова дочь Доня, а он ей ясным соколом на сердце пал.

Такое дело, конечно, не сразу делается. Троша и придумал заделье, стал спрашивать у девчонки, в каком месте отец старается. Та обсказала все честь-честью. Троша и пошел будто поглядеть. Нашел по приметам яму, где Кочеток старался, и объяснил, зачем он пришел, и сам за каелку взялся. Потом как зашабашили, спрашивает у артельщиков, нельзя ли ему тут остаться на работах. Артельщики сразу приметили, что парень старательный и сноровку по каменной работе имеет, говорят:

— Милости просим, коли уговор наш тебе подойдет, — и рассказали, с каким уговором они принимают в артель.

Парень, понятно, согласился и стал работать в этой артели, а по субботам уходил в Мурзинку вместе с Кочетком. У него как постой имел. Сколько там прошло, не знаю, а кончилось свадьбой. Гладенько у них это сладилось. Как свататься Троша стал, Кочеток с женой в одно слово сказали, что лучше такого жениха для своей Донюшки не ждали. И вся артель попировала на свадьбе. К тому времени как раз яма их позабавила: нашли хороший занорыш, и у всех на гулевые маленько осталось.

Трошина бабушка уж в обиде была, что внучек с богатой женой забыл старуху. Хотела сама в Мурзинку итти, а Троша и объявился с молодой женой, только не с той, за которой пошел. Рассказал бабушке про свою оплошку с богатой невестой, а старуха посмеивается.

— Вижу, — говорит, — что и эта не бесприданница. Жемчугов полон рот, шелку до пояса и глазок веселый, а это всего дороже. В семейном положении главная хитрость в том, чтобы головы не вешать, коли тебя стукнет.

С той поры много годов прошло. Стал Троша Легонький знаменитым горщиком, и звали его уж по-другому — Тяжелой Котомкой. Немало он новых мест открыл. Работал честно, не хитничал, не барышничал. Терпеливых камешков целый мешок накопил, а далевого глядельца так увидеть ему и не пришлось.

Бывало, жаловался на свою неудачу Донюшке, а та не привыкла унывать, говорит:

— Ну, ты не увидел, — может, внуки наши увидят.

Теперь Трофим Тяжелая Котомка — глубокий старик. Давно по своему делу не работает, глазами ослабел, а как услышит, что новое в наших горах открыли, всегда дивится:

— Сколь ходко ныне горное дело пошло!

Его внук, горный инженер, объясняет:

— Наука теперь, дедушка, не та, и, главное, ищем по-другому. Раньше каждый искал, что ему надо, а ныне смотрят, что где лежит и на что понадобиться может. Видишь, вон на карте раскраска разная. Это глина для кирпичного завода, тут- руда для домны, здесь- место для золотого запаса, тут — уголек хороший для паровозных топок, а это твоя жила, которую на Адуе открыл, вынырнула. Дорогое место!

Старик смотрит на карту и кивает головой: так, так. Потом, хитренько улыбнувшись, спрашивает шопотом:

— Скажи по совести: далевое глядельце нашли? В котором месте?

Внук тоже улыбается:

— Эх, дед, не понимаешь ты этого. Тридцатый уж год пошел, как твое далевое глядельце открыто всякому, кто смотрит не через свои очки. Зоркому глазу через это глядельце не то что горы, а будущие годы видно.

— Вот-вот, — соглашается старик. — Правильно мне покойный тестюшка Яков Кирьяныч сказывал: в дадевом глядельце главная сила.

Источник:
Далевое глядельце
Сказки Павла Бажова
http://detkam.e-papa.ru/skazki/9/782.html

Отворот от парня

Уха для цесаревича

Сказание о событиях села Ембаево, что расположилось недалеко от Тюмени, связано с сибиряком, восстановившим традиции. Его стараниями родился этот татарский храм, который, как утверждают местные старожилы, был самым красивым в России, пока не выросла соборная мечеть в Санкт-Петербурге. Так купец Нигматулла хаджи Кармышаков (Сайдуков) в позапрошлом веке организовал исламский центр в селении, которое называлось в те времена «Ембаевские юрты».

Мечеть, позже названная именем Нигматуллы, в годы своего расцвета бережно хранила в себе мудрость восточных народов -более двух тысяч книг на арабском и фарси. Революционный переворот внёс в культуру села коррективы: часть раритетов предал огню. Выжившие книги попали в Тюменский архив. Местные жители прятали фолианты в своих домах, а когда повеяли теплом лучшие времена — отдали их в местный музей. Мечеть меняла советские повинности: молокозавод, дом пионеров, музыкальная школа. Своё истинное лицо обрела позже, став медресе и музеем-заповедником сибирско-татарской культуры.

Сохранилось сказание о том, как село посетил цесаревич Николай Романов — будущий император России проездом из Японии. Его долгий путь в Санкт-Петербург лежал через Дальний Восток и Сибирь. Нигматулла в числе уважаемых людей села встречал высокого гостя в Ембаевских юртах. Гостеприимство сибирско-татарского народа сияло торжественной возможностью сельчан. Домашние ковры ручной работы расстелились по деревенской дороге, чтобы скрыть её неприглядный вид. Пять километров тракта расцвели ткаными узорами. По этой мягкой дорожке и прошёл царственный гость до мечети, встретившей его лучезарной верой. «Бог на первом месте» — так задумал встречу мудрый меценат.

Нигматулла степенно пригласил российского наследника к накрытому столу и с гордостью за своё селение сказал: «Ваша светлость! Заморские вина вы всегда отведаете в своём дворце. Я хочу угостить вас тем, чем питается простой крестьянин».

Стол украсили сытная варёная картошка и ароматная уха из сибирской щуки. Вкусное угощение удостоилось высочайшего внимания. Будущий царь оценил смелость и благородство местного лидера и наградил его памятной медалью.

***Милосердие сельчан было выпестовано лишениями и утратами. В смутное время революционных перемен они помогли вывезти русских князей, которых прятал у себя местный житель, подвергнув себя опасности гонения. По устному преданию старожилов, у них была возможность тайно вывести ссыльную семью Николая Александровича Романова, и это предложение передали тобольские татары опальному самодержцу, но русский царь надеялся на гуманность новой власти. Этой красивой легенде хотелось бы верить. (Село Ембаево Тюменской области)

Источник:
Отворот от парня
Уха для цесаревича Сказание о событиях села Ембаево, что расположилось недалеко от Тюмени, связано с сибиряком, восстановившим традиции. Его стараниями родился этот татарский храм, который, как
http://www.proza.ru/2016/06/16/1459

COMMENTS